Баннер

Сейчас на сайте

Сейчас 705 гостей онлайн

Ваше мнение

Самая дорогая книга России?
 

Рубан В.Г. Описание императорскаго, столичнаго города Москвы. Спб, 1782.

Описание императорскаго, столичнаго города Москвы, содержащее в себе: звание государских ворот, казенных и деревянных мостов больших улиц и переулков монастырей, церквей, дворцов, присутственных и других казенных мест, число обывательских дворов, и покоев, рядов и рынков фабрик, заводов и прочая. Собранное и изданное в свет, для удовольствия общества издателем Описания Санктпетербурга, г. н. с. В.Г. Рубаном. Спб., печатано при Артиллерийском  и инженерном  шляхетном кадетском корпусе, у содержателя типографии X.Ф. Клеэна, 1782, 159 с. 8°. Мягкие изд. печатные обложки отсутствуют. Первая русская книга о Москве!

 

 

Титульный лист, содержавший опечатки, был заменен другим: «Описание императорскаго, столичнаго города Москвы, содержащее в себе: звание городских ворот, каменных и деревянных мостов, больших улиц и переулков, монастырей, церквей, дворцов, присутственных и других казенных мест, число обывательских дворов и покоев, рядов, рынков, фабрик, заводов, кладьбищь, дорог, застав, число извозчиков и прочая. Собранное в 1775 году и изданное в свет, для удовольствия общества, издателем Описания Санктпетербурга, г. н. с. В. Г. Рубаном. Спб., печ. при Артиллер. и инж. шляхетн. кад. корпусе, у содержателя типографии X. Ф. Клеэна, 1782».

Библиографическое описание:

1. Сводный каталог русской книги XVIII века. 1725-1800, т. III, № 6159

2. Сопиков В.С. Опыт российской библиографии. Редакция, примечания, дополнения и указатель В.Н. Рогожина. Т.1-2, Ч.1-5, СПБ, издание А.С. Суворина, 1904-1906, № 7623

3. Битовт Ю. «Редкие русские книги и летучие издания 18-го века». Москва, 1905, № 2008

4. Справочники по истории дореволюционной России. Библиографический указатель. Изд. 2-е под ред. П.А. Зайончковского. М.,1978, № 4106

5. Чертков А.Д. «Всеобщая библиотека России». Каталог книг для изучения нашего отечества во всех отношениях и подробностях». Москва, 1863, № 659

6. Каталог сочинений из библиотеки Н. Бокачева: История русских земель и городов. Спб, 1896, № 341

7. Неустроев А.Н. Василий Григорьевич Рубан. Спб,1896, № 60

Рубан, Василий Григорьевич (1742-1795) — литератор Екатериненской эпохи, поэт, переводчик, журналист и издатель, автор многочисленных произведений, список которых приводится в очерке Б.Л. Модзалевского «Василий Григорьевич Рубан» (Спб, 1897, оттиск из «Русской старины») и в статье А.Е. Ельницкого, напечатанной в «Русском библиографическом словаре» (том Романова-Рясовский, с.с. 368-363); родился в Малороссии, в местечке Белгороде, в 40 верстах от Киева, 14-го марта 1742 г. Происходил от Мирона Рубана, по всем вероятиям — казака, который еще в XVII веке обзавелся в Малороссии довольно крупным имением. Отец Рубана — Григорий жил в царствование Елисаветы Петровны и был дважды женат; имя матери писателя остается неизвестным; знаем лишь, что он родился от 1-го брака отца и, таким образом, вторая жена отца — вдова Марфа Васильевна Салтанова — приходилась ему мачехой. После домашнего обучения Рубан был отдан отцом в Киевскую Духовную Академию, находившуюся тогда в апогее своей славы, где в числе близких товарищей Рубана были, между прочим, оба брата Бантыши-Каменские — Николай и Иван. Во главе Академии в то время стоял Георгий Конисский, под руководством которого Рубан и начал в 1752 году свои занятия. Знакомство наставника с учеником сохранилось и позднее и даже укрепилось благодаря общности их литературных интересов, о чем свидетельствует довольно живой обмен письмами и взаимными услугами, поддерживавшийся в течение долгих лет. Окончив в два года курс философии, Рубан не пожелал продолжать в Киеве богословское образование, на завершение коего требовалось в то время четыре года, и перевелся около 1754 года в Московскую Духовную Академию, но здесь пробыл сравнительно недолго: когда, в 1755 году, в Москве был основан Университет и при нем учреждены две Гимназии — для дворян и для разночинцев, Рубан вышел из Академии, чтобы поступить в Университет; но так как, по действовавшим тогда правилам, в Университет нельзя было поступить прямо, без специальной подготовки при Университетских Гимназиях, то в одну из них должен был определиться и он. Надо полагать, что Рубан был зачислен в состав Гимназии для разночинцев, так как в сохранившихся списках "благородной гимназии" его имени не значится. Он выказал хорошие успехи и, по выдержании установленного экзамена, был, в числе первых воспитанников Гимназии, удостоен звания студента 27-го апреля 1759 г. Во время прохождения университетского курса Рубан слушал, между прочим, лекции по риторике и стихотворству у H. H. Поповского, преподававшего также и в Университетской Гимназии. По-видимому, под непосредственным влиянием этого профессора и создалась у Василия Григорьевича страсть к стихосложению, которой он остался верен до последних дней жизни. Первые шаги Рубана на литературном поприще также относятся еще к студенческим годам. Среди его товарищей по Университету было немало лиц, впоследствии выдвинувшихся на литературном поприще, как, напр., Д. И. Фонвизин, Ип. Ф. Богданович, С. Г. Домашнев, М. Д. Чулков и др. Некоторые из них уже и в то время принимали участие в журнале Хераскова "Полезное Увеселение". В этом же журнале начал сотрудничать и Рубан, поместив в 1761 г. свой первый литературный опыт — перевод с латинского: "Папирия, Римского отрока, остроумные вымыслы и молчание" ("Полезное Увеселение", т. III, стр. 135). Кроме стихотворства, риторики и других предметов, Рубан обучался в Университете пяти иностранным языкам: латинскому, греческому, французскому, немецкому и татарскому и "за успехи в науках получал медали золотые и серебряные". В 1761 г. Рубан окончил курс в Университете, получив 12-го июня 1762 г. чин коллежского актуариуса Коллегии Иностранных Дел, и поступил вскоре на службу переводчиком турецкого языка в Запорожье, у Никитина перевоза на Днепре (ныне Никополь, местечко Екатеринославской губернии), где на его обязанности лежала выдача паспортов русским подданным, отправлявшимся по своим торговым делам в Крым. На этой должности Рубан оставался, однако, недолго, покинув ее 10-го августа 1763 года и получив аттестат о своей службе из "Коша войска ее Императорского Величества Запорожского Низового". Вслед за тем он перебрался в Петербург и, по-видимому, продолжал служить по ведомству Коллегии Иностранных Дел, в то же время принимая деятельное участие в ряде журналов того времени и даже выступая с собственными изданиями.

Дальнейшая служебная карьера Рубана складывалась следующим образом. 12-го июля 1767 г. он был произведен в чин коллежского переводчика и оставался в нем до 25-го февраля 1771 года, когда получил патент на чин коллежского секретаря; в мае 1773 года он, однако, оставил Коллегию Иностранных Дел и перешел на службу в Сенат — на должность протоколиста Межевой Экспедиции, под начальство генерал-прокурора князя А. А. Вяземского. Но в Сенате Рубан оставался очень недолго: получив в 1774 году чин коллежского асессора, он, по приглашению князя Г. А. Потемкина, занял при нем должность секретаря. В этой должности он оставался в продолжение 18 лет, постепенно повышаясь в чинах и исправляя по временам и другие служебные обязанности. В 1775 г., после назначения князя Потемкина генерал-губернатором Новороссийской, Астраханской и Азовской губерний, Рубан последовал за своим начальником на юг России в качестве человека, знакомого с этими местами по прежней своей службе переводчиком в Запорожье. Будучи произведен 29-го сентября 1779 г. в надворные советники и оставаясь по-прежнему секретарем при Потемкине, Рубан одновременно с этим был назначен временно исправлять должность Директора Новороссийских училищ; обязанности эти, впрочем, прекратились уже в следующем году. Вместе же с Потемкиным, который в декабре 1784 г. был назначен Президентом Военной Коллегии, в это учреждение был назначен и Рубан, заняв в Коллегии должность заведующего иностранной перепиской и переводчика деловых бумаг с польского языка. В этой последней должности Рубан оставался до самой смерти своей, дослужившись, в феврале 1786 г., до чина коллежского советника. В одном из своих поздних стихотворных произведений, — а именно в рукописном посланий к графу П. А. Зубову, в январе 1794 г., поздравляя его с назначением членом Военной Коллегии, Василий Григорьевич, между прочим, так характеризует свою службу:

В Военной бо и я советником служу,

Но не советую, а только превожу

На русской польские патенты и дела.

На службе его удерживала исключительно полная необеспеченность; в другом его послании — к графу Н. И. Салтыкову, написанном в том же 1794 г., находим следующее место: "Шестой же от роду имею лет десяток — и в жалованье весь мой состоит достаток, да разве мне своей деревней счесть Парнас, скотины же один, но ветхий уж Пегас". Эта же необеспеченность, как увидим ниже, неоднократно заставляла Рубана прибегать к помощи и покровительству вельмож-меценатов того времени, так как получаемого им жалования далеко не хватало на жизнь и на издание его произведений, Одно время у Рубана была надежда получить от Потемкина, при котором он прослужил 18 лет, в награду за усердие, поместье где-нибудь на юге России, но, по-видимому, смерть князя помешала ему осуществить это намерение; Рубан остался ни причем и следующим образом, не без горечи, сообщал об этих своих разбитых надеждах П. В. Пассеку: "Пять тысяч четвертей земли мне князь Тавриды давал, но на письме ее лишь зрятся виды; в поместье ж не пришла сия поднесь мне часть, и я не знаю, кто приял ее во власть, или казенною она осталася поныне". Вспоминая о своей службе при Потемкине, Рубан подчеркивает свою близость к князю и доверие, оказывавшееся последним своему секретарю: "Я из сенатских взят к нему секретарей, правителем его был письменных идей", говорит он в своем послании к А. Н. Самойлову; из этого же послания между прочим видно, что Рубан умел вообще жить в ладу со своим начальником: "Зрел милости его и гневы иногда, но гневы мне его не принесли вреда". К концу службы Рубан стал страдать слабостью зрения и слуха. К прежней нужде присоединились еще болезни, и положение Рубана еще более ухудшилось. Чувствуя себя не в состоянии продолжать службу, Рубан в последние годы жизни не раз обращался к А. Н. Самойлову, графу H. И. Салтыкову и к другим лицам с просьбами о назначении ему пенсии. В письме к А. H. Самойлову в январе 1794 г. он писал: "И в прозе, и в стихах и день и ночь трудяся, нередко бодрствовал, спать сутки не ложася; чрез то и зрение, и слух мой потерял и более служить уже не в силах стал". А в августе того же года он в следующих стихах излагал свою просьбу графу Салтыкову: "Не лишних требую при старости наград, но чтоб коллежских мне советников оклад, какой в сем городе по штатам утвердила (т. е. Императрица), — чтоб оный дать и мне по смерть определила или, ясней сказать, чтоб до последних дней мне семьсот пятьдесят в год пенсии рублей высоким повелеть изволила указом, и чтоб уволен я военным был приказом от службы, ибо я и слеп уже, и глух, лишился зрения и потерял мой слух". Но все хлопоты Рубана о получении пенсии остались безрезультатными. Не удалось ему также осуществить и другое желание — приобрести на старости хотя бы клочок земли, чтобы там безмятежно провести последние годы своей жизни.

С подобной просьбой Рубан обратился в последний раз к П. Б. Пассеку, когда тот был избран Президентом Вольного Экономического Общества; жалуясь в своем послании на свое одиночество и на полную необеспеченность, он писал: "Я бобылем живу и в горестной судьбине и нанимаю дом, хоть не весьма хорош, доколе есть еще в кармане царский грош; своей же нет земли ни четверти аршина; наследие мое — всех улиц грязь и тина, которую всякий день ногами я мешу". В самые последние дни его жизни кое-кто из друзей Рубана, стараясь его ободрить, советовал ему покинуть Петербург и поехать отдохнуть. На Украйну звал его Курский Епископ Феоктист, а С. Г. Зорич приглашал его к себе в Шклов и даже выслал ему денег на поездку, но оба приглашения уже запоздали: разбитый болезнью Рубан не мог тронуться с места и вскоре после этого умер, так и не избавившись от тягостного чувства одиночества и вечной нужды. Как уже упоминалось выше, литературная деятельность Рубана началась еще со студенческой скамьи, но особенно ревностно предался он ей после переезда из Запорожья в С.-Петербург. Уже в 1764 году он начал сотрудничать в журнале В. Д. Санковского "Доброе Намерение", поместив в нем ряд заметок. Не оставляя и позднее сотрудничества в целом ряде журналов своего времени, В. Г. Рубан вскоре предпринял целый ряд самостоятельных изданий: трижды принимался он за издание периодических журналов, выпустил значительное количество как собственных трудов и переводов, так и произведений других лиц, опубликовывал исторические памятники, статистические сборники и справочники. Из опубликованных им собственных его произведений значительная часть состоит из мелких изданий, часто даже из оттисков, на одном листе, различных торжественных од и надписей; но наряду с ними Рубаном было издано немало и капитальных вещей, имевших значение не только в его время, но сохранивших его и долгое время спустя. Кроме журнала "Доброе Намерение", Рубан сотрудничал также в "Парнасском Щепетильнике", издававшемся в 1770 г. М. Д. Чулковым, и в двух новиковских журналах — в "Трутне" в 1770 году и в "Живописце" в 1772 г. Но еще раньше этого, а именно в 1769 г., в лучшую пору деятельности сатирических журналов XVIII века, Рубан, замечая успех "Всякой Всячины" В. Г. Козицкого и "И то и се" Чулкова, решил выступить с самостоятельным органом. 21-го февраля 1769 г. начали появляться, под его редакцией и при участии С. Башилова, еженедельные периодические листки под заглавием "Ни то, ни се" (с эпиграфом из Проперция: "Maxima de nihilo nascitur historia"). Листки составлялись в прозе и в стихах, выходили по субботам и стоили недорого, как это явствует из двустишия, напечатанного на заглавном листе первого издания: «Всяк, кто пожалует без денежки алтын, Тому ни То ни Се дадут листок один». Но, несмотря на успех, которым у нас пользовались в то время сатирические издания, журнал Рубана особенного успеха не имел. Причина этого в настоящее время ясна: Рубан, как редактор, как раз не обладал теми качествами, которые давали жизнь и смысл сатирической журналистике. Его листки не отличались меткими нападками на темные стороны тогдашней действительности, мало было в них и искренности, простоты и задушевности. В довершение всего сам Рубан довольно смутно сознавал назначение и цель своего журнала. По его собственным словам, одною из основных причин, побудивших его сделаться журналистом, было собственное самолюбие. "Эта страсть, говорит сам Рубан: будучи сопровождаема еще охотою показаться грамотными и желанием услужить публике, сделала издание сих листков необходимым". Но при этом он едва ли отдавал себе ясный отчет в том, какого же рода услугу он должен оказывать своим читателям; по крайней мере, характер самого журнала не представлял из себя чего-нибудь выдержанного. Напротив, выражая свои редакторские взгляды, Рубан находил необходимым "мешать поучения с увеселениями и угрюмость строгих правил умягчать какими-нибудь приятностями или закрывать прелестными цветами". В его журнале, поэтому, очень мало было сатиры, больше же прославления современного ему порядка вещей. Благодаря упомянутому же соображению, выбор статей для "Ни то, ни се", не был объединен какой-нибудь общей мыслью или направлением. По обнародованной уже в № 1 журнала программе, содержанием его должна была являться "смесь, состоящая из прозы и стихов, сочинений и переводов. И действительно, содержание "Ни то, ни се", можно сказать, оставалось верно этой программе, с тем только добавлением, что в нем отдавалось особенное предпочтение разного рода риторическим упражнениям. Чуть ли не единственным исключением за все время издания журнала является статья: "План воспитания и вояжа Г***, им самим написанный", изображающая в преувеличенном виде невежество тогдашних педагогов-иностранцев и плачевные итоги их обучения и заключающая в себе элементы хоть и грубой, но все же сатиры. Принимая самое близкое участие в ведении журнала, Рубан старался, правда, оживить его эпиграммами и блестками остроумия, но чаще всего у него на это не хватало таланта и умения. Как на пример таких неудачных попыток, можно сослаться на одну из статей № 1 журнала, обращавшуюся непосредственно к читателям: "Сочинение наше, говорилось там, — покажется читателям или полезно, или бесполезно, или ни то, ни другое. Что до первого принадлежит, то мы обещаемся понести великодушно, если кто наше "Ни то, ни се" захочет превратить в нечто. Что же касается до второго, то мы не обязуемся ответствовать за тех читателей, которые из сего нашего затору произведут неприятную чувствам кислоту, а если случится третье, то мы уже будем не первые отягощать свет бесполезными сочинениями: между множеством ослов и мы вислоухими быть не покраснеем..." Помимо самого Рубана, поместившего в журнале ряд стихотворений и переводов, в нем принимали более или менее близкое участие С. Башилов, В. П. Петров, M. B. Попов и некоторые другие, менее известные писатели. "Ни то, ни се", несмотря на все свои недостатки, все-таки расходилось и даже год спустя было перепечатано, в 1771 году, вторым изданием, с сохранением всего прежнего содержания. Но, тем не менее, не встречая особой поддержки со стороны читающей публики, оно не могло просуществовать даже всего года сполна и прекратилось на № 20, вышедшем 11-го июля. Впрочем, и выходил журнал не вполне регулярно: уже в июне случился перерыв, после которого сразу были выпущены четыре листа; эту задержку Рубан объяснял тем, что "сочинители его (т. е. журнала), желая доставить себе возможность пользоваться приятностьми исходящей весны и начинающегося лета", разрешили сами себе месячный отпуск. Прекращая выпуск в свет своего журнала, Рубан в последнем листе этого издания поместил следующее стихотворное обращение к читателю, в котором не трудно подметить затаенную горечь от постигшей его неудачи. Как ни старается автор скрыть свои подлинные чувства, прочесть их не составляет особого труда: "Уж нам “Ни то, ни се” наскучило писать, читатели, а вам наскучило читать. К другим трудам свои мы обратили руки, но ныне публика терпеть не будет скуки. Здесь “Всяка Всячина” досель еще цветет, от ней “И то и се”, и с “Трутнем” “Смесь” растет, и пишется притом “Полезное с приятным”: предметов много есть и добрым, и развратным. Для умножения забавы и отрад помесячно завел свою здесь почту ад.

Пусть публика сии листы теперь читает, веселья с пользой ей “Ни то, ни се” желает, но ныне для чего окончилось оно, то в следующем здесь письме помещено". В упоминаемом же письме сообщалось, что редакция, убедившись на собственном опыте, как прилипчива болезнь "марать бумагу прозой", нашла на нее надежное лекарство в "многоделии", которого, "если дать добрый прием больному, то сколь бы в нем сия болезнь ни застарелась, то он, если не навсегда, то по крайней мере на несколько месяцев исцелится". Рассуждая далее о причинах неудачи журнала, Рубан приходит к следующим выводам: "...мы не угодили ни петиметрам, ни степенным людям: первым — потому что не грезили ни о нарядах, ни об модах, но о том жалеть нечего: ведь они и сами больны головою, однако не ломом, а пустотою в голове; а вторым — потому что мы писали на лоскутках, которых они и в руки не берут; они охотники до увесистых книг, но, по несчастию, прекратившаяся скоропостижно наша болезнь не дала нам времени сгромоздить ничего такого, что бы им руки обломить могло. Итак, осталось нам ожидать себе похвалы от одних здоровых людей, но, по несчастию, их очень мало"... Не удовлетворяя вкусам тогдашней читающей публики, "Ни то, ни се" было встречено недружелюбно и своими собратьями — другими периодическими журналами. Чуть ли не с первого номера возгорелась ссора между ним и "Всякой Всячиной", особенно же усердствовала в этом отношении "Смесь", неоднократно ополчавшаяся против Рубана и его журнала. Уже вскоре после появления в свет первых листов "Ни то, ни се" в "Смеси" было помещено "Рассуждение", в котором автор его, играя словом рубить и пользуясь сходством между этим словом и фамилией Рубана, осмеивал страсть последнего к стихотворству, В другой раз в той же "Смеси" было прямо сказано по адресу Рубана: "Сей стихотворец мог бы всползти на Парнас, но он не пишет стихи, а рубит их, как дрова". Наконец, не прошло без насмешек со стороны "Смеси" и прекращение журнала "Ни то, ни се". В своем 17-м листе она поместила следующую эпитафию: "Немного времени “Ни то, ни се” трудилось, в исходе февраля родившися на свет: вся жизнь его была единый только бред, и в блоху наконец в июле преродилось; а сею тварию презренно быв везде, исчезло во своем убогоньком гнезде". В последних стихах содержится намек на стихотворение: "Блоха, из Овидиевых фрагментов", помещенное в последнем листе журнала "Ни то, ни се". В наши дни журналу Рубана было приписано А. И. Незеленовым в его исследовании "Литературные направления в Екатерининскую эпоху" нигилистическое и материалистическое направление. Что касается первого пункта этого обвинения, основанного на неверно понятом смысле стихотворения "Скажите, отчего родилось "То и се", в котором прославляется деятельность нулей, то его, по мнению Б. Л. Модзалевского (в его исследовании о литературной деятельности Рубана) вряд ли можно считать основательным, если не делать натяжек. Но еще более неосновательно и второе обвинение, выводимое Незеленовым из стихотворения "Деньги", напечатанного во втором номере журнала. Стихотворение это действительно представляет настоящий дифирамб деньгам, но, как бы предчувствуя возможность обвинения в материализме, Рубан сопровождает его объяснением, почему "Ни то, ни се" "загляделось так пристально" на презренный металл: "У голодных, — читаем мы в этом пояснении, — хлеб на уме, а мы недавно вышли из безсребренного Минервиных питомцев жилища [т. е. из Университета], где и слово “деньги” только в лексиконах видали... При всем том мы, не обинуясь, можем сказать, что не они нас взманили писать сии листки; но дело в том только состоит, что недостаток оных не дозволяет нам быть щедрыми". Признаваясь далее в том, что до издательской деятельности ему приводилось преимущественно вращаться в обществах, "где ничто так не маловажно, как деньги", Рубан говорит: "Потом, как выступили вдруг на такой театр, где почти все действия производятся деньгами, то не можно поверить, как мы были удивлены чудесами, творимыми от оных". Сопоставляя эти признания редактора-издателя "Ни то, ни се" с отмеченною уже выше постоянной его нуждой в деньгах и полной необеспеченностью, можно поверить их искренности, опровергающей какую бы то ни было пропаганду материализма. Первая неудача на поприще журналистики не остановила Рубана, и уже в 1771 году он начал, со второй половины года, издавать (на счет купца М. Седельникова) новый еженедельный журнал — "Трудолюбивый Муравей". Новый журнал начал выходить как раз в такое время, когда все прежние Петербургские журналы прекратили свое существование. Ставя себе целью увеселять публику и тем доставлять "сугубое удовольствие себе и читателям, сидящим во скуке без еженедельных новостей", Рубан приглашал всех и каждого "к споспешествованию трудов своих" и обнадеживал их" в издание свое вмещать все присылаемые к нему сочиненные или переведенные в прозе и стихах пьесы, которые здравому рассудку и благопристойности противны не будут". Но "Трудолюбивому Муравью" не удалось по замыслу издателя "выходом своим оживотворить кости усопших своих собратий". Оценка с точки зрения "благопристойности" у Рубана на этот раз зашла еще дальше, чем при издании "Ни то ни се", заставляя его безжалостно исключать со страниц журнала как серьезную критику тогдашней общественности, так, наряду с ней, даже и невинную сатиру. Он таким образом вторично остался глух к запросам своего времени и взял еще более неверный тон, чем в первый раз. "Трудолюбивый Муравей", не встретив поддержки, вскоре же прекратился, едва дотянув до конца 1771 г. В последнем выпуске журнала Р. сообщал, будто он удостоверился во внимании к нему читателей "великим, бывшим на листы его расходом во все время своего течения", и обещал в следующем же году выступить с новым еженедельным изданием; надо, однако, полагать, что это заявление не было вполне справедливым, да и не могло быть таковым, ибо читатель, оставшийся неудовлетворенным при издании "Ни то, ни се", вряд ли мог удовлетвориться "Трудолюбивым Муравьем" — тем более что издание последнего велось еще более безыдейно и представляло собрание материалов, не способное удовлетворить даже читателей, смотревших на литературу, как на лекарство от скуки и приятное препровождение времени. Подавляющее большинство статей этого журнала представляло переводы французских и латинских писателей, к тому же выбранных наудачу, и в большинстве случаев было лишено не только общественного, но и литературного интереса. Сотрудниками "Трудолюбивого Муравья", помимо многих лиц, скрывшихся под разными инициалами, выступали между прочим: В. И. Майков, И. У. Ванслов, М. Г. Спиридов и Дмитрий Грозинский — архимандрит Спасского монастыря в Новгород-Северске. Сам же Рубан поместил в журнале несколько надписей в стихах и стихотворный же перевод из Лукиана: "Диоген и Александр". Исполнить обещание, данное читателям при прекращении "Трудолюбивого Муравья", — выступить в следующем году с новым еженедельным изданием Рубану не пришлось, но он все же не отказался от мало свойственной ему роли журналиста и с августа 1772 г. выступил с изданием сборников "Старина и Новизна"; вторая книжка сборника появилась в следующем, 1773 году и на ней издание окончательно прекратилось. Содержанием своим оба сборника не отличаются от предыдущих издании Рубана: в них та же смесь стихотворений, оригинальных и переводных статей по самым различным вопросам, касающимся главным образом России; есть даже, между прочим, статьи, посвященные статистике, педагогии и духовному красноречию. Есть основание полагать, что в сборники вошел материал, накопившийся для предполагаемого журнала; между прочим сам Р. в "предуведомлении" к І части "Старины и Новизны" заявлял, что побудительным мотивом к выпуску сборников явилось с одной стороны наличность значительного количества "сочиненных и переведенных прозаических и стихотворных разного содержания небесполезных рукописей", а с другой — желание "услужить публике, к чтению книг охоту имеющей". Интересно отметить, что в числе сотрудников "Старины и Новизны" встречается больше лиц, пользовавшихся в то время известностью; так, в ней участвовали: М. М. Херасков, княжна Е. С. Урусова, бывший наставник Рубана по Киевской Академии — Георгий Конисский, М. Г. и А. Г. Спиридовы, Петербургский митрополит Гавриил Петров, М. И. Веревкин, Н. Н. Бантыш-Каменский, Г. Н. Теплов и др.; наконец, В этом же издании впервые выступил на литературное поприще Державин, поместив в "Старине и Новизне" свой (анонимный) перевод с немецкого: "Ироида, или Письмо Вивлиды к Кавну". Самим Рубаном были помещены в этих сборниках, помимо многочисленных надписей и од, несколько стихотворных переложений молитв и загадок. В "Старине и Новизне" обращает на себя внимание преобладание статей исторического содержания. Это обстоятельство приобретает особенное значение ввиду дальнейшего направления литературной деятельности Рубана, выявившейся в издании целого ряда книг историко-географического содержания, памятников русской литературы и других сочинений как своих, так и чужих. Очевидно, годы издания "Старины и Новизны" приходится считать переходным периодом, когда окончательно определились наклонности В. Г. Рубана, и он, окончательно оставив поприще журналиста, променял его на более благодарную для себя стезю посильного служения обществу путем издания и составления полезных книг научного содержания. Отдельные произведения этого рода были переводимы и издаваемы Рубаном и до 1772—1773 г., но ими он тогда как бы нащупывал почву и лишь в последующие годы окончательно и уже бесповоротно стал на избранный путь. В хронологической последовательности его научно литературная деятельность сперва исключительно состояла из переводов с иностранных языков — французского, латинского и греческого. Так, еще в 1765 г. он напечатал книгу: "Настоятель Килеринский, нравоучительная история, сочиненная из записок одной знатной Ирландской фамилии", соч. д'Аржанса, перевод с французского. Начав издание "Настоятеля" в 1765, Рубан закончил его (в 6 частях) лишь в 1781 г. В 1770 г. появился "Канон Пасхи св. Иоанна Дамаскина", переложенный стихами. Это издание выдержало в 1779 г. второе издание, а после смерти В. Г. Рубана, в 1821 году в Синодальной Типографии было отпечатано и 3-м изданием (на обложке оно ошибочно обозначено вторым). В 1771 г. Рубан перевел с латинского "Царский свиток, посвященный Греческому императору Иустиниану, диакона Агапита, состоящий из 72 глав" и "Карла Линнея наставление путешествующему", перевод с латинского, СПб. 1771 г.; в следующем же году была издана "Омирова Ватрахомиомахия, то есть война мышей и лягушек, забавная поэма"; в 1788 году этот перевод был издан вторично. Начиная же с 1773 года, как мы уже указывали, издательская деятельность Рубана особенно усилилась и приняла более определенный характер. Начиная с этого года, он составил и издал следующие собственные сочинения: в 1773 г. "Краткие географические, политические и исторические известия о Малой России, с приобщением украинских трактатов и известий о почтах, також списка духовных и светских тамо находящихся ныне чинов, числе народа и пр." Издание это имело успех и уже в 1777 году потребовалось второе издание его, а одновременно с ним Рубаном было составлена и издана в Петербурге "Краткая летопись Малыя России с 1506 по 1776 год, с изъявлением настоящего образа тамошнего правления и с приобщением списка прежде бывших гетманов, генеральных старшин, полковников и иерархов, також землеописания, с показанием городов, рек, монастырей, церквей, числа людей, известий о почтах и других нужных сведений". Между прочим, эта "Летопись" была переведена Шерером на французский язык, но без упоминания имени Рубана. Самому Рубану в "Краткой летописи" принадлежит главным образом редакционная обработка, так как летописный свод событий до 1734 г. был прислан ему Георгием Конисским, более поздние события и списки начальствующих лиц сообщил А. А. Безбородко, а землеописание и прочие сведения составил кто-то из Украины. В виде дополнения к "Краткой летописи" в том же году появилось "Землеописание Малыя России, изъясняющее города, местечки, реки, число монастырей и церквей и сколько где выборных казаков, подпомощников и посполитых по ревизии 1764 года находилось". Это "Землеописание" начинается топографическим очерком Малороссии и содержит довольно много статистических сведений. Подробнее других описан Полтавский полк, почти о всех городах которого приведены краткие исторические данные; в конце "Землеописания" был приложен алфавитный географический указатель. В 1775 г. Рубан выпустил "Любопытный Месяцеслов на 1775 год, являющий и на все простые лета, кроме високосных, числа или дни месяцев по старому и новому стилю"... Кроме чисто календарных сведений, это издание содержало в себе краткий перечень исторических событий и изобретений, роспись русских государей и лиц царствующего дома, краткие астрономические и почтовые известия, наставления садоводам и др.; но больше всего внимания было уделено истории русской духовной иерархии и историко-статистическому отделу, подробно описывающему наместничества, губернии, города, епархии, монастыри, церкви, кладбища, училища, аптеки и типографии. "Любопытный Месяцеслов" продолжал выходить и в следующие годы, а именно в 1776, 1778 и 1780 г., печатаясь в С.-Петербурге, и только в 1776 г. появился "Московский Любопытный Месяцеслов". В полном заглавии "Месяцеслова" Рубан, между прочим, указывал, что издает его "для пользы Россиян"; с этой же целью позднее им было выпущено несколько изданий различных справочников, в том числе: "Дорожник чужеземный и Российский и поверстная книга Российского государства...", СПб. 1777 г.; "Всеобщий и совершенный гонец и путеуказатель", СПб. 1791 г., разошедшийся тремя изданиями (второе в СПб. в 1793 г., а 3-е, посмертное, — СПб. 1808 г.); "Дорожный перечень, представляющий знатнейшие Российские и иностранные, в Европе и Азии находящиеся города", СПб. 1785 г.; "Историческая табель владетельных великих князей, царей и императоров всероссийских", СПб. 1782 г.; "Российский царский памятник, содержащий по абевегальному, т. е. азбучному, порядку краткое описание жизни Российских государей, их супруг и чад обоего пола, с показанием времени и места рождения, кончины и погребения оным, с приобщением панихидной росписи по дням и месяцам всего лета", СПб. 1783 г. Книжка эта, разосланная первоначально Рубаном по церквам, в короткое время выдержала шесть изданий, из них первые три — в течение одного 1783 г.; "Изъявление по полосам губерний, наместничеств и областей всей Российской Империи, с означением времени их открытия, звания их городов..., также и описания тамошних мундиров...", СПб. 1785 г.; "Краткий степенник владетельных Великих Князей, Императоров и Императриц Всероссийских", СПб. 1786 г.; "Посетитель и описатель Святых мест, в трех частях света состоящих, или путешествие Мартына Баумгартена, немецкой Империи дворянина и кавалера, в Египет, Аравию, Палестину и Сирию..., также История о нравах и обычаях тамошних народов, некоторых Государей и Государств, о их начале, происхождении и приращении или упадке...", перевод с латинского, СПб. 1794; "Геройский подвиг Екатеринославского корпуса егеря" (время и место издания не обозначено); "Изъявление настоящего образа правления Малыя России", СПб. (время издания не обозначено). Уже из одного перечня изданных Рубаном книг не трудно заключить, что большинство их отвечало чисто практическим потребностям того времени и благодаря этому пользовалось успехом. Но среди его трудов были и более выдающиеся, обратившие на себя внимание не только современников; из таких его изданий прежде всего следует остановиться на труде, посвященном жизни и деятельности Петра І. Сочинение это, носящее заглавие: "Начертание, подающее понятие о достославном царствовании Петра, Великого, с приобщением хронологической росписи главнейших дел и приключений жизни сего великого государя", СПб. 1778 г., — хотя и написано, по отзывам исследователей, под влиянием иностранной литературы о Петре, имело и свои достоинства, как выпуклая и умело составленная характеристика внешней и внутренней истории Петровского царствования; кроме того, ей предшествовала картина состояния России при Иоанне Грозном и его ближайших преемниках. Посвящен был этот труд графу З. Г. Чернышеву. Другим, еще более ценным изданием В. Г. Рубана было опубликованное им в 1779 г. "Историческое, географическое и топографическое описание С.-Петербурга от начала заведения его с 1703 г. по 1751 год...", с 84 гравированными рисунками и портретом Петра Великого. Составлено было это "Описание" первоначально А. И. Богдановым, помощником библиотекаря и архивариуса Академии Наук и было открыто Рубаном в Новгородской Семинарской библиотеке; но потом Рубан дополнил его собственными изысканиями, снабдил предметным указателем и украсил издание гравюрами, изображающими строения, от которых теперь по большей части не осталось следа. Кроме того к "Описанию" был приложен список надгробий Александро-Невского монастыря, опять-таки теперь уже давно исчезнувших. В 1903 г. А. А. Титов издал Дополнение к изданному Рубаном "Описанию Петербурга", составленное тем же Богдановым. По словам исследователя истории Петербурга — П. Н. Петрова, — издание Рубана и до сих пор выгодно отличается от прочих материалов по истории столицы точностью и добросовестностью собранных сведений. Тщательно составленное по архивным документам, оно и теперь еще сохранило ценность справочника благодаря обилию в нем исторического материала. Издано оно было на средства князя Г. А. Потемкина и посвящено Екатерине II, коей, по словам издателя, "сей град всем своим великолепием и славою одолжен". Три года спустя после издания "Описания" Петербурга, в 1782 году, Рубаном было издано и "Описание Императорского столичного города Москвы". Несомненно, этот труд заслуживает самого пристального внимания, так как является первым описанием стольного града, хотя и ограничивается главным образом топографией Первопрестольной столицы и описанием ее церквей, присутственных и казенных мест. Любопытно только, что на обложке его Рубан именует себя "издателем описания Санкт-Петербурга", а это дает основание к заключению, что первое произведение пользовалось в свое время широким успехом и содействовало популярности издателя. Рубан пользовался в свое время малозавидной славой стихотворца-панегириста, и действительно можно сказать, что он не упускал случая выступать с прославлением сильных мира сего и прибегал к их покровительству очень часто. Как уже указывалось, единственным оправданием такого поведения Р. служит его постоянная необеспеченность, особенно усилившаяся к старческим годам, когда болезненное состояние давало себя сильно чувствовать. К этому можно еще прибавить лишь указания на его скромность и довольство даже и незначительными благодеяниями со стороны покровителей и меценатов. Так, между прочим, в одном из своих предсмертных посланий к Н. Н. Д. — Рубан заявлял: "...от других, не так достаточных людей я с удовольством в дар беру и сто рублей, и меньший дар цены с приятностью приемлю; от многих же совсем и ничего не взъемлю". Какими мелочами иногда приходилось Рубану довольствоваться в качестве подачки, видно, напр., из следующего "Щета забранных в зачет надгробия вещей": "Вы ласковы ко мне бывали всякий час: фунт чаю получил от вашего я сына и в ангел мой сукна для фраку три аршина, да вашей фабрики иголок двадцать шесть... — вот безуронная вам вся до нитки смета, чем своего снабдить изволили поэта". Сохранились и другие указания, за что приходилось Р. благодарить своих покровителей: известного богача С. С. Яковлева он благодарил (в стихах) за муфту и шубу, митрополита Гавриила — за бутылку меда, графиню Мусину-Пушкину — за манжеты, г-на Даева — за нюхательный табак и т. п. Нет, поэтому, ничего удивительного в том, что другие стихотворцы — современники Рубана упрекали его в пресмыкательстве с корыстными целями. Один из них — В. В. Капнист не останавливается в своей "Сатире первой" перед следующим резким отзывом о Рубане: "Можно ли каким спасительным законом принудить Рубова мириться с Аполлоном, не ставить на подряд за деньги гнусных од и рылом не мутить Кастальских чистых вод". Другой его современник — граф Д. И. Хвостов заявлял, что Рубан "не иначе восходил на Парнас, как для прославления богатых и знатных особ". Это, конечно, преувеличение, так как нельзя отрицать за Р. довольно сильной страсти к стихотворству и помимо выгод, получаемых им от хвалебных од, но само собой разумеется, на основании одной этой страсти его нельзя еще назвать поэтом. Сын своего времени, Рубан, как и большинство тогдашних русских стихотворцев, видел поэзию в рифме и выработал себе известный навык по части составления од и эпистол. Являясь верным подражателем Ломоносова, он применял повсюду, вместо искреннего чувства и собственных переживаний, риторические сравнения, вдохновлялся чужими восторгами. Все это делает его стихотворные опыты искусственными и тяжеловесными, что и обрекло их на полное забвение в потомстве. То же самое приходится повторить и о большинстве его "надгробий". Только одна его надпись получила некоторую известность и пережила самого автора, а именно его "Надпись к камню, назначенному для подножия статуи Императора Петра Великого":

"Колосс Родосский! свой смири прегордый вид

И Нильских здания высоких пирамид

Престаньте более считаться чудесами:

Вы — смертных бренными соделаны руками!

Нерукотворная здесь росская гора,

Вняв гласу Божию из уст Екатерины,

Прешла во град Петров чрез Невские пучины

И пала под стопы Великого Петра".

Эта надпись в свое время создала Рубану известность и долгое время считалась образцовой. О ней упоминает между прочим Державин в своем рассуждении о лирической поэзии, указывая на нее, как на пример "правдоподобия"; Пушкин также считал ее удачной; она помещалась и во многих сборниках и хрестоматиях, как образец этого рода поэзии. Впрочем, это мнение разделялось далеко не всеми, и эта же надпись вызвала насмешки со стороны Хемницера, посвятившего ей две эпиграммы. Любопытно, что сам Рубан совершенно не замечал слабых сторон своей стихотворной деятельности; напротив, он был склонен считать себя "чистейшим ключом, прохладу подающим". В составленных им себе самому акростихах он ставит себе, между прочим, в заслугу то, что он "сколь часто говорил вдруг множество стихов, отличным связанных союзом пышных слов", сообщал свои рассуждения "в прекраснейших стихах" и "часто, в двух словах, давал преостры мненья".

 

Листая старые книги

Русские азбуки в картинках
Русские азбуки в картинках

Для просмотра и чтения книги нажмите на ее изображение, а затем на прямоугольник слева внизу. Также можно плавно перелистывать страницу, удерживая её левой кнопкой мышки.

Русские изящные издания
Русские изящные издания

Ваш прогноз

Ситуация на рынке антикварных книг?