Баннер

Сейчас на сайте

Сейчас 419 гостей онлайн

Ваше мнение

Самая дорогая книга России?
 

Сказки Мельпомены. Шесть рассказов А. Чехонте. М., 1884.

Москва, тип. А. А. Левенсон, 1884. 96 стр., 12°. Цена 60 копеек. В издательских печатных обложках. Очень хорошая сохранность. Первая книга знаменитого писателя!

 

 

 

 

 

 


 

Библиографическое описание:

1. Смирнов–Сокольский Н. Моя библиотека. Т.1, М., «Книга», 1969. №1225.

2. The Kilgour collection of Russian Literature ( 1750–1920 ). Harvard & Cambridge, 1959, №225.

3. Книги и рукописи в собрании М.С. Лесмана. Аннотированный каталог. Москва, 1989, №2490 — экземпляр с автографом автора Н.А. Лейкину!

4. Собрание С.Л. Маркова. Санкт-Петербург, издательство «Глобус», 2007, №868 — все тот же экземпляр уже М.С. Лесмана с автографом автора Н.А. Лейкину!

5. Масанов И.Ф. Библиография сочинений А.П. Чехова. М., Унив. Тип., 1906, стр. 21.

6. Летопись жизни и творчества А.П. Чехова. Т.1 (1860–1888). Москва, «Наследие», 2000, стр. 156.

Начинающему библиофилу-коллекционеру надо придавать большое значение девственному состоянию экземпляра. Печатная издательская обложка, шрифт, поля листов, иллюстрации — гравюры, художественный переплет и его мастер-переплетчик — все это определяет искусство книгопечатания своего времени. «Зарезка» экземпляра, отсутствие издательских обложек, грязь на страницах совершенно меняют его вид, охлаждают библиофильский интерес, уменьшают его художественную и физическую стоимость. Разве обложка книги не несет в себе характерную информацию о своем времени, которое уже утрачено и подвержено нашему ностальгированию?.. В этом отношении наш экземпляр безупречен! Поэтому всегда стремитесь к отысканию экземпляров в издательских печатных обложках. «Сказки» вышли в начале лета 1884 года и гордый Антоша в течение лета более 100 экз. раздарил друзьям и близким, и в особенности коллегам-журналистам… Первый прижизненный сборник рассказов Антоши Чехонте. Шесть рассказов, вошедших в эту книгу, объединены темой — театр: его фасад и кулисы, будни и праздники. В московской типографии А.А. Левенсон в начале июня 1884 года отпечатано 1200 экземпляров. Затраты на издание составили 200 рублей ассигнациями, которые автору предоставил в качестве кредита с уплатой долга в течение 4 месяцев сам издатель А. Левенсон.

О «Сказках Мельпомены» Чехов писал Лейкину: «Издание стоит 200 рублей. Пропадут эти деньги — плевать… На пропивку и амуры просаживали больше, отчего же не просадить на литературное удовольствие?» Как известно, книжка разошлась в полгода. Редка! (См. Смирнов-Сокольский, т.1, №1225: «В настоящее время сохранилось в очень немногих экземплярах»). Начало своей литературной деятельности Чехов относил к весне 1880 г. В последующие два-три года он работал столь интенсивно, что из его многочисленных рассказов и «мелочишек» при желании можно было бы составить несколько сборников. Приобрел он и некоторую известность, во всяком случае, его уже отличали от прочих сотрудников «малой прессы» ( «Осколки», «Будильник», «Стрекоза», «Зритель», «Мирской толк», «Петербургская газета», «Русский курьер» и т.д.). В мае 1883 г. один из них, В.Д. Сушков, писал Чехову: «В недолгое время вы своими трудами очень выдались из числа тружеников и рабочих, стали, без сомнения, известны в редакциях как молодой даровитый и многообещающий в будущем писатель». Но что представлялось безусловным в своем кругу, отнюдь не означало всеобщего признания. Ведь «критики, — как справедливо писал К.И. Чуковский, — долго глядели на эти рассказы с высокомерным презрением». Да и издатели, и книгопродавцы заинтересовались им далеко не сразу. Только книжка, собрав лучшее или хотя бы наиболее характерное из написанного, могла достойно представить читателю скрытого за многими псевдонимами автора. Поэтому Чехов решил попытаться издать свой первый сборник «собственным иждивением». Но не «Сказки мельпомены» планировались Антошей стать его первой книгой! Сборник назывался «На досуге», трансформированный из других названий: «Шалопаи и благодушные» и «Шалость». Этот сборник включал в себя по меньшей мере дюжину рассказов и был богато иллюстрирован рисунками его брата Николая, которые сохранились. В.В.Каллаш, опубликовавший вскоре после смерти Чехова статью, посвященную этому изданию, писал, что оно не осуществилось из-за недостатка средств, необходимых для оплаты типографских расходов. Основанием для столь категоричного вывода, очевидно, послужили свидетельства близких автора и сохранившаяся в его семье подборка из семи «отпечатанных листов» невышедшей книги. Остальные,как говорят, «бесследно исчезли». Весьма схоже эта часть истории освещалась и в воспоминаниях Михаила Павловича Чехова. По его словам, книга, «очень мило иллюстрированная братом Николаем», была «напечатана, сброшюрована и только недоставало ей обложки». По каким причинам она не вышла в свет, какова была ее дальнейшая судьба — мемуарист не помнил. С указанной Каллашом причиной неудачи соглашались многие исследователи. Долгое время высказанная им версия не вызывала сомнений, но обнаруженные М.П. Громовым уже в наши дни в архиве Московского цензурного комитета материалы, непосредственно относящиеся к этому сборнику, позволили исследователю высказать свои предположения о причинах, сыгравших печальную роль в судьбе этого издания. Речь идет о двух прошениях, поданных от имени типографа Николая Константиновича Коди. В первом из них (от 19 июня 1882 г.) испрашивалось разрешение на выпуск в свет семилистной книги Антоши Чехонте «Шалопаи и благодушные» с рисунками его брата — Николая, во втором (от 30 июня 1882 г.) — на выпуск его же книги, иллюстрированной тем же художником, но уже под другим названием — «Шалость» (ее объем обозначался 5-1 листами). Идентификация представляемых в цензуру изданий не составляла особого труда, так как М. Громов установил, что первое прошение не было принято из-за нарушения предписанной для такого рода документов формы. Его пришлось переписать, а заодно и отказаться от эпатирующего публику названия. Второе прошение было удовлетворено, и в тот же день, 30 июня, представителю типографии было разрешено получить билет на цензурование книги. По распределению обязанностей книгу Чехова должен был рассматривать действительный статский советник В.Я. Федоров, ставший вскоре главой Московского цензурного комитета. По мнению исследователя, Федоров отличался особым пристрастием к Чехову и не допустил выхода его книги в свет. Следует сразу же оговорить то обстоятельство, что по существовавшим в 80-е гг. законам каждая книга объемом менее 10 печатных листов подлежала предварительной цензуре, и книга Чехова в этом отношении не составила исключения. К ней как к иллюстрированному изданию, действительно, могло быть привлечено повышенное внимание, но опять же не большее, чем к какой-либо другой. Однако в руки Федорова она могла попасть лишь при одном условии — если бы была сдана в Московский цензурный комитет в комплектном виде, включая рисованную обложку. Не исключено, понятно, предположение, что исследователи упустили факт регистрации издания, вызвавшего гнев цензора Но тогда резонно возникает другой вопрос. По существовавшей практике Федоров, если у него возникли сомнения в идейной направленности книжки Чехова или он нашел в ней какие-то фразы предосудительного характера или нечто вольное в иллюстрациях, обязан был поделиться своими сомнениями с коллегами, которые в заседании Московского цензурного комитета должны были принять коллективное решение по этому вопросу. Но и такой случай не зафиксирован, хотя протоколы МЦК сохранились полностью. Свои соображения о причинах запрещения издания М.П. Громов обосновывает косвенными доказательствами. Так, для того, чтобы доказать пристрастность Федорова, он ссылается на фразу Чехова из письма к Лейкину: «В Москве находятся издатели-типографы, но в Москве цензура книги не пустит, ибо все мои отборные рассказы, по московским понятиям, подрывают основы...» Эти слова относятся к более позднему времени (1 апреля 1885 г.), к тому же он явно хотел сыграть на чувствах человека, кичившегося своим «страшным либерализмом», уговаривая стать издателем своей книги. Впрочем, вполне вероятно и прямое истолкование этих слов, если иметь в виду «мелочишки» Чехова, подвергавшиеся безжалостной вивисекции при публикации в юмористических журналах. Но то ведь юмористические журналы; к ним всегда, и, надо сказать, не без оснований, цензура относилась особенно придирчиво. Можно сослаться на известное ожесточение в части преследования печати, наметившееся после убийства Александра П. Неясно только, в какой мере рассказы из невышедшего сборника могли вызвать гнев власть предержащих, ведь изданные вслед за тем «Сказки Мельпомены» не встретили никаких цензурных препятствий. Как известно, лишь один входивший в первый сборник рассказ (пародия на Жюля Верна «Летающие острова») не печатался. Да и тот никак не мог стать причиной запрета книги. Что же касается ранее публиковавшихся рассказов, то исследователь обнаружил, что в некоторых из них изъяты фразы, так или иначе касающиеся духовных лиц. Более того, с этой целью даже подменены персонажи. Не исключено, что автор сделал это в предвидении возможных цензурных придирок или даже вследствие их, но тогда резонно встает вопрос: зачем было запрещать сборник, если автор со всеми предложениями цензуры согласился? Столь же неубедительны доводы, чтобы оспорить предположение о возникших в связи с печатанием сборника финансовых затруднениях, ставших в конечном счете первопричиной всех бед. Судя по затратам Чехова на «Сказки Мельпомены», можно предположить, что книжка должна была стоить 150-200 руб. — расход большой, но, имея в виду реализацию тиража, для Чехова все же посильный. Однако невышедший сборник по своим издательским параметрам нельзя сравнивать со «Сказками Мельпомены». Он был почти вдвое больше их по объему, а главное, проиллюстрирован большим числом рисунков и заставок. Значительно удорожала сборник рисованная братом Николаем в три цвета обложка. Договор Чехова с Коди не сохранился. Известно точно лишь одно — что издание это было авторское. Да и о самом типографе мы располагаем крайне скудными сведениями. Происходил он из купеческого сословия, а свою типолитографию открыл, судя по «Свидетельству», 8 марта 1882 г. в доме Мусина-Пушкина на Страстном бульваре. Не исключено, что, не имея еще постоянной клиентуры, Кода поначалу готов был ради заказа пойти на любые, удобные клиенту условия. В те годы типографы охотно работали в кредит: печатали издания, за которые авторы расплачивались уже после выхода их в свет или частями по мере исполнения заказа. Не исключено, что и в данном случае договор предполагал рассрочку платежей, поскольку писатель не мог рассчитывать на скорую реализацию тиража своей книги, не имея никаких связей в торговом мире. Так или иначе, но какая-то крупная сумма, чтобы выкупить издание, ему все же была нужна. О своих же финансовых возможностях Чехов весьма образно писал брату Александру 13 мая 1883 г.: «Писание, кроме дергания, ничего не дает мне. 100 руб., которые я получаю в месяц, уходят в утробу, и нет сил переменить свой серенький, неприличный сюртук на что-либо менее ветхое. Плачу во все концы, и мне остается nihil». Остается предположить, что кто-то из знакомых все же его субсидировал. Вероятнее всего это был М.М. Дюковский. Недаром одно из адресованных ему писем Чехов (август 1883 г.) оканчивал такими словами: «Ваш всегда покорный слуга, надоевший Вам с книгами, А. Чехонте». Да и эскиз обложки сборника долгое время хранился в его семье. Высказанное Каллашом предположение, что у Чехова не нашлось необходимой суммы, чтобы выкупить заказ, из-за чего издание оказалось незавершенным и не поступило в цензуру, все же представляется более аргументированным, чем версия М.П.Громова. К тому же известно, что Коди не разорился, заведение его успешно продолжало работать, и в «Адресе-календаре» на 1885 г. он уже значился как «почетный гражданин». Следовательно, и в техническом отношении начинание Чехова не встретило никаких препятствий. Судьба следующего издательского начинания Чехова оказалась более счастливой. В июле 1884 г. на прилавках книжных магазинов появился сборничек из шести рассказов с несколько ироническим названием «Сказки Мельпомены» (Чехов имел в виду именно музу трагедии — Мельпомену, а не музу комедии — Талию, как ошибочно считали некоторые критики). Имя автора скрывалось за псевдонимом А. Чехонте. «Книжку я напечатал в кредит с уплатою в продолжение 4-х месяцев со дня выхода», — писал Чехов одному из своих петербургских знакомых. Казалось бы, после приведенного свидетельства факт автоиздания не должен был вызывать сомнений, однако такие авторитетные исследователи, как Н.И.Гитович и Е.Н.Коншина, отдали честь издания книги типографу А.А. Левенсону. Чем они руководствовались, сказать трудно, ведь, кроме указаний самого автора, им было хорошо известно и свидетельство его брата Михаила, писавшего, что книга лишь печаталась в типографии Левенсона; все расходы по ее изданию Чехов обязывался погасить частями по ходу реализации сборника. Но ему, как писал мемуарист, «не пришлось выручить даже и этих расходов, и вот по какой причине: владельцы книжных магазинов, которым «Сказки Мельпомены» были сданы на комиссию, вообразили, что это не театральные рассказы, а детские сказки, и положили ее у себя в детский отдел… Что сталось потом со «Сказками Мельпомены», не знал даже и сам автор». Впрочем, последнее утверждение весьма сомнительно, поскольку, как известно, Чехов писал Лейкину, что к весне 1885 г. книжка полностью разошлась. В описываемое время А.А. Левенсон только-только развертывал свою деятельность. Его предприятие было оснащено одной небольшой типографской машиной и ручным типографским станком. Взяться за издание книги никому не известного автора он вряд ли бы рискнул. Тем более что все имеющиеся у него средства он как редактор-издатель вынужден был вложить в «Театральную газету», которая начала выходить с августа 1884 г. Не только издать, но и напечатать «Сказки Мельпомены» на столь льготных условиях он вряд ли согласился бы, не будь у Чехова солидного гаранта и не будь Левенсон сам в нем особо заинтересован. Проливают свет на эту историю письма старшего брата писателя Александра Павловича. Из них следует, что Левенсон имел особые виды на Чехова как будущего сотрудника «Театральной газеты», а гарантом выступал издатель газеты «Новости дня» А.Я.Липскеров, для которого Антон Павлович в тот момент писал роман. Именно он, в счет долга писателю, должен был выплатить часть денег, следуемых за типографские работы. Но, как это часто случается, в самый острый момент Липскеров оказался в весьма стесненных обстоятельствах (»Накануне кризиса, едва держится», — писал о нем Александр Павлович) и не спешил оделить Чехова суммой, необходимой для выкупа тиража. «После напрасных трехдневных хождений к Левенсону, от него к Липскерову и обратно я наконец добился некоторых результатов, — сообщал брату Александр Павлович. Левенсон в силу одному ему ведомых соображений дает только сто экземпляров для раздачи в книжные магазины по 10 штук и при этом ставит условием, чтобы расписки магазинов были вручены ему». В конечном счете, не без помощи Липскерова, Левенсон выдал Александру Павловичу значительную часть тиража, которую тот тут же постарался «рассовать» «по всем притонам книгоблудия», то бишь московским книжным магазинам и лавкам, при условии 30% книготорговой скидки. Из приводимых в письмах названий фирм, которым были переданы для продажи «Сказки Мельпомены», можно заключить, что по 50 экз. книги получили магазины А.И. Мамонтова и И.И. Глазунова; по 25 экз. — Д.Н. Преснова, А.М. Земского, Улитиных, Н.П. Карбасникова (последний взял книгу со скидкой в 40%). Александр Павлович совсем было собрался переслать 100 экз. книги в Петербург в магазины «Нового времени» (московский отказался взять книгу) и М.М. Стасюлевичу, но «за бедностью» не смог этого сделать. Собирался он, кроме того, отнести какое-то количество книг и к М.Н. Каткову, имевшему склад при своих изданиях, в московское отделение фирмы М.О.Вольфа, книготорговцу А.Л. Васильеву, а какую-то часть раздать по лавкам Никольского рынка. Сообщая, что Карбасников намерен разослать «Сказки Мельпомены» по всем своим филиалам (даже в Варшаву!) , Александр Павлович не без иронии отмечал, что хотя слава брата «растет», но в магазинах его книга «принимается неохотно». А в заключение одного из писем приводил текст телеграммы, якобы поступившей в контору Левенсона: «Имея четырех детей и не находя в литературе других сказок для чтения, кроме Андерсена и др., прошу выслать „Сказки Мельпомены»». Отсюда, вероятно, и возникла легенда о путанице, происшедшей из-за названия книги, о которой писал младший брат писателя Михаил Павлович. В начале июля в петербургской еженедельной газете «Театральный мирок», издававшейся А.А. Плещеевым, сыном известного поэта, появился первый отзыв о «Сказках Мельпомены». Небольшая библиографическая заметка походила скорее на рекламное объявление, чем на рецензию. В ней сообщалось, что все шесть рассказов, входящих в сборник, «написаны бойким, живым языком и читаются с интересом», а их «автор обладает несомненным юмором». Не намного больше информации можно было почерпнуть из крошечной рецензии, появившейся вскоре в более влиятельной газете — «Новом времени». Ее автор, знакомый Чехова, АД.Курепин, был редактором юмористического журнала «Будильник» и одновременно московским корреспондентом «Нового времени». Кто-то из близких писателя старательно переписал его рецензию и сохранил в семейном архиве, справедливо полагая, что с этих небольших заметок начнется многотомная чеховиана. Третья рецензия была опубликована в самом конце года в одесской газете, и вряд ли автор книги узнал бы о ее существовании, если бы сам рецензент не сообщил ему об этом. Принадлежала она перу гимназического товарища Чехова — П.А. Сергиенко. По его мнению, рассказы А.Чехонте были «живьем вырваны из артистического мирка. Все они небольшие, читаются легко, свободно и с невольной улыбкой. Написаны с диккенсовским юмором: и смешно, и за душу хватает». Более сдержанно отзывался о книге четвертый рецензент. Он также считал, что рассказы написаны «недурно, читаются легко, содержание их и выведенные в них типы близки к действительной жизни», но особых восторгов не выражал.что уже в самых ранних сборниках писатель не механически воспроизводил включаемые в них рассказы, но, как правило, существенно их перерабатывал. Авторедактирование проявилось в основном в изъятии грубых выражений и провинциализмов, в сокращении текста, изменении названий и т.п. В более поздних книгах часты случаи переработки текста, искалеченного редакторами журналов в надежде предупредить придирки цензоров, а то и по их прямому указанию.

На пороге 80-х годов, когда семейство Чеховых обосновалось в Москве навсегда, она целиком еще вписывалась в кольцо Садовых улиц, за которыми лежали ее слободки — Красносельская, Лужники, Дмитровка, Сыромятная. Сравнительно дальними окраинами считались Лефортово, Марьина роща, Хамовники, а Кунцево, Разумовское, даже Сокольники, — это уже Подмосковье, грибные дачные места. В отличие от геометрически пропорционального Петербурга старшая столица распространялась от Кремля кольцами, как наслаивается год за годом ствол вокруг сердцевины. Радиальные улицы и переулки ветвились, пересекая друг друга и заходя в кривые колена и тупички — и старожил не вдруг нашел бы дорогу, не будь в Москве сорока сороков ее церквей и церквушек. «Кто привыкнет к ней, тот не уедет из нее, — писал Чехов в 1881 году. — Я навсегда москвич». Неподалеку от дома, где на первых порах поселилось семейство Чеховых, высилась колоколенка Николы на Грачах, отчего и улица называлась Грачевкой. Вид старой Москвы изумлял людей, повидавших множество городов и стран, — людей, которых трудно было привести в изумление. Норвежский писатель Кнут Гамсун написал о ней: «Я побывал в четырех из пяти частей света... Но Москва — это нечто сказочное!.. В Москве около 450 церквей и часовен, и когда начинают звонить все колокола, то воздух дрожит от множества звуков в этом городе с миллионным населением. С Кремля открывается вид на целое море красоты. Я никогда не представлял себе, что на земле может существовать подобный город: все кругом пестреет зелеными, красными и золочеными куполами и шпицами. Перед этой массой золота, в соединении с ярким голубым цветом, бледнеет все, о чем я когда-либо мечтал». Однажды — жизнь была уже на исходе — Чехов был у Морозовых, смотрел из окна на золотые маковки Замоскворечья, слушал, как звонили к вечерне: «Люблю церковный звон. Это все, что осталось у меня от религии — не могу равнодушно слышать звон». Жителей в Москве в эту пору было уже за восемьсот тысяч, она быстро менялась, застраивалась. Историк И. Забелин находил, что в старину она «представляла больше живописности, чем теперь, когда под булыжною мостовою везде исчезли сохраняемые только в именах церковных урочищ поля, полянки и всполья, пески, грязи и глинища, мхи, ольхи, даже дебри или дерби, кулижки, то есть болотные места и самые болота, кочки, лужники, вражки-овраги, ендовы-рвы, горки, могилицы, боры и великое множество садов и прудов». Красные ворота, Петровские ворота, Кузнецкий мост — эти названия и в те времена были уже историческими метафорами, но старые здания университета, как и теперь, стояли напротив Кремля, и там же, где теперь был Малый театр, именовавшийся в Москве вторым университетом.

Итак, долгожданный аттестат зрелости был получен. Таганрогская гимназия осталась позади. Однако Антоша Чехов не сразу уехал в Москву. Дело в том, что городская управа установила стипендию для уроженцев Таганрога, решивших получить высшее образование. Стипендия небольшая — 25 рублей в месяц, но для Чеховых это было бы, конечно, очень серьезное подспорье. Начались хлопоты, которые к августу 1879 года успешно завершились. Теперь можно было ехать в Москву, и не с пустыми руками. Стипендию выплачивали за треть года, что означало выдачу на руки сразу 100 рублей. Оставалось получить право на жительство. Антон Павлович числился в это время в мещанском сословии. От мещанской таганрогской управы и надлежало ему получить увольнительный билет. Во «второй день августа 1879 г.» билет был подписан мещанским старостой И. Внуковым. В билете было сказано, что «предъявитель сего Екатеринославской губернии, гор. Таганрога, мещанин, Антон Павлович Чехов, отпущен от Таганрогской мещанской Управы для местожительства в разных губерниях России сроком от нижеписанного числа впредь на один месяц. Если же он в течение льготного месяца не явится, поступлено будет по закону». Тут же сообщались приметы: лет — 19, рост — 2 аршина 9 вершков (около 1 метра 82 сантиметров), волосы и брови — русые, глаза — карие, нос, рот — умеренные, лицо продолговатое, чистое. Жили Чеховы тогда в подвальном помещении дома церкви святого Николая на Грачевке (близ Садовой улицы и Самотечной площади). Михаил сидел у дома и грелся на солнышке. И вот с подкатившего извозчика сошел высокий молодой человек и юношеским баском произнес: — Здравствуйте, Михаил Павлович! Было это 8 августа 1879 года. День оказался наполнен веселой кутерьмой — были и объятия, и бесконечные расспросы, и праздничная семейная' трапеза, и веселая прогулка по Москве. Чехов привез не только стипендию. С ним приехали еще и два нахлебника — Василий Иванович Зембулатов и Дмитрий Тимофеевич Савельев, товарищи Антона по таганрогской гимназии. А на следующий день новый сюрприз — появился еще один нахлебник — Николай Иванович Коробов. Все они тоже поступали в Московский университет. Семья сразу возросла, но в материальном отношении жить стало легче. «Конечно, — пишет Михаил Павлович, — прибылей с нахлебников не было никаких: мать брала с них крайне дешево и старалась кормить их досыта. Зато, несомненно, поправился и стал обильнее наш стол». Вскоре выбрались из подвала. Той же осенью там же на Грачевке переехали в дом Савицкого и разместились на втором этаже. В одной комнате Зембулатов и Коробов, в другой Савельев, в третьей Антон, Николай и Михаил, в четвертой Евгения Яковлевна и Маша. Была и еще одна — общая комната. В университет Антона Павловича проводил Михаил. Первое знакомство с прославленным храмом науки было обескураживающим. Заявления принимали в старом здании на Моховой в каком-то грязном тесном, прокуренном помещении, забитом молодыми людьми. «Вероятно, Антон ожидал от университета, — пишет Михаил Павлович, — чего-то грандиозного, потому что та обстановка, в какую он попал, произвела на него не совсем приятное впечатление». Видимо, первое впечатление это было сильным. Потом в «Скучной истории» профессор Николай Степанович выскажет на эту тему соображения, безусловно, близкие автору. «А вот мрачные, давно не ремонтированные университетские ворота; скучающий дворник в тулупе, метла, кучи снега... На свежего мальчика, приехавшего из провинции и воображающего, что храм науки в самом деле храм, такие ворота не могут произвести здорового впечатления. Вообще ветхость университетских построек, мрачность коридоров, копоть стен, недостаток света, унылый вид ступеней, вешалок и скамей в истории русского пессимизма занимают одно из первых мест на ряду причин предрасполагающих... Студент, настроение которого в большинстве создается обстановкой, на каждом шагу, там, где он учится, должен видеть перед собою только высокое, сильное и изящное... Храни его бог от тощих деревьев, разбитых окон, серых стен и дверей, обитых рваной клеенкой». На какой факультет поступать, такого вопроса для Чехова не было. Как было решено еще в Таганроге, заявление было подано на медицинский факультет. Медиками стали также и Савельев, и Зембулатов, и Коробов. В Московском университете Чехов пробыл пять лет. Успешно выдержав весной 1884 года выпускные экзамены, 15 сентября он был утвержден в звании уездного врача. Одновременно с этим событием выходит из печати и первый сборник рассказов «Сказки Мельпомены» начинающего писателя. Объективно, сам того не сознавая, Антоша на распутье… Если заглянуть в трехтомник «Русские врачи-писатели» Льва Федоровича Змеева — «почетного члена общества орловских врачей, доктора медицины», которая выходила в С.-Петербурге в 1886-1888 г.г., то вы не обнаружите там земского врача А.П. Чехова, скорее всего за свои 4 года медицинской деятельности он не успел попасть в официальные статистические отчеты… Это издание является справочником, где в алфавитном порядке приведены краткие биографические данные о врачах, когда-либо выступавших в специальной печати со статьями по различным вопросам биологии и медицины. Не встретите вы здесь и фамилии военного врача В.И. Даля — создателя «Толкового словаря живого великорусского языка». Мы привыкли понимать под словом «писатель» человека, создающего литературные произведения, а не научные статьи. И все-таки, как профессии врача и писателя ни далеки друг от друга, между ними существует глубокая связь. Об этом, кстати, не так давно напомнил на международном конгрессе врачей в Париже французский писатель Андре Моруа, увидевший родство этих профессий в том, что представители обеих «относятся к человеческим существам со страстным вниманием; и те и другие забывают о себе ради других людей». Не потому ли медицина подарила миру много писателей, и среди них, таких выдающихся, как Рабле, Шиллер, Чехов, Даль, Булгаков? А одна из врачебных эмблем, предложенная в XVI в, знаменитым голландским врачом Тульпиусом , — горящая свеча («светя другим, сгораю сам») могла бы стать достойным украшением писательского флага. В мемуарной и исследовательской литературе о Чехове можно встретить мнение, что врачом он стал по недоразумению, что медицинская деятельность его тяготила, и он постоянно хотел от нее освободиться. Подобные суждения в значительной степени основываются на высказываниях самого Чехова. Но, как справедливо замечает И.Г. Эренбург, в письмах Антона Павловича еще чаще встречаются признания, что ему опротивела литературная работа. Мы же не принимаем их всерьез. Каждому знакомы такие моменты, под влиянием которых вырываются не отражающие действительности слова. А в конспективной автобиографии, составленной по случаю пятнадцатилетия окончания университета, Антон Павлович сообщает, что в выборе медицинского факультета он не раскаивается. В.В. Вересаев — автор знаменитых «Записок врача», поступая в медицинский институт, мечтал стать писателем. Выбор института (уже второго — после окончания историко-филологического факультета университета) был обусловлен, как утверждает Вересаев в своих «Воспоминаниях», стремлением будущего писателя в совершенстве ориентироваться в строении и функции человеческого организма, в здоровых и болезненных состояниях как тела, так и духа. А.П. Чехов, поступая на медицинский факультет университета, не догадывался об уготованной ему судьбе классика русской литературы. Он должен был получить диплом врача, чтобы зарабатывать на хлеб и кормить семью. Вопрос о выборе факультета, по-видимому, был решен на семейном совете еще до отъезда Антона Павловича из Таганрога в Москву. Сохранилось письмо матери, в котором есть такие строки: «...Терпенья не достает ждать, и непременно по медицинскому факультету иди, уважь меня, самое лучшее занятие». В жизни редко бывает, когда врачом становятся по неодолимому желанию, как это случилось с выдающимся нашим хирургом Н.И. Пироговым или немцем Альбертом Швейцером. История последнего примечательна: тридцатилетний профессор философии и теологии Страсбургского университета, известный органист, выступавший в лучших концертных залах Европы, решив стать врачом, поступил на медицинский факультет того же учебного заведения, где продолжал профессорствовать. У подавляющего большинства подлинное зрелое увлечение медициной приходит в процессе учебы или врачебной практики. Так или иначе, 10 августа 1879 г. Чехов подал заявление на медицинский факультет и был зачислен в Московский университет со стипендией как неимущий от Таганрогской городской управы. В последующем он с лихвой рассчитался с городской управой, создав у себя на родине в Таганроге первоклассную библиотеку (впрочем, когда говоришь о родине А.П. Чехова, представляется вся Россия, а не тихий провинциальный городок Таганрог. Точно так же, как созданная им библиотека воспринимается значительно шире, чем конкретная библиотека, носящая сегодня имя Чехова).

Об учебе А.П. Чехова в университете имеются весьма скудные сведения. Можно упрекать его друзей и знакомых, не сохранивших для потомков ничего примечательного об этом периоде жизни Чехова. Но в то же время отсутствие этих сведений свидетельствует и о том, что Антон Павлович уже в те годы был человеком чрезвычайно сдержанным. (Через несколько лет он скажет брату Николаю, что воспитанные люди «не болтли вы и не лезут с откровенностями, когда их не спрашивают... Из уважения к чужим ушам они чаще молчат,..»). Однако, несмотря ни на что, Антон Павлович весьма успешно осваивает клинические дисциплины. Подтверждением этому могут служить «кураторские карточки» — те самые «гистории морби-хворьби», о которых он писал брату Александру. Один «скорбный лист» — так тогда именовалась история болезни, — обнаруженный в наши дни исследователем И. В. Федоровым в архивах бывшей Ново-Екатерининской больницы, был заполнен Чеховым на шестидесятилетнюю крестьянку, заболевшую крупозной пневмонией и выписанную по выздоровлении. История болезни была составлена в лучших традициях московской медицинской школы, возглавляемой выдающимся терапевтом, профессором Г.А. Захарьиным. Другой «скорбный лист» пользованного А.П. Чеховым больного, девятнадцатилетнего Александра М., был представлен на зачет в клинику нервных болезней, профессору А.Я. Кожевникову, который тоже был учеником Г.А. Захарьина и, следовательно, исповедовал те же принципы определения болезни; установление диагноза — это поиски неизвестного по определенной, научно обоснованной системе расспроса, осмотра и обследования больного. Однажды — уже на четвертом курсе — Антон Павлович признается брату Александру, что боится сорваться на выпускных экзаменах: «...Отзываются кошке мышкины слезки; так отзывается и мне теперь мое нерадение прошлых лет... Почти все приходится учить с самого начала. Кроме экзаменов (кои, впрочем, еще предстоят только), к моим услугам работа на трупах, клинические занятия с неизбежными гисториями хворьби, хождение в больницы...» Антон Павлович слегка бравирует своей неподготовленностью, как это испокон веков было свойственно студентам в общении друг с другом; хотя можно допустить, что в его медицинском образовании имелись пробелы, только вызванные не «нерадением», а напряженным на протяжении всех этих лет журналистским и литературным трудом, постоянной заботой о куске хлеба. Бедность побуждала к неустанной или, пользуясь его определением, «форсированной» работе: более 200 различных материалов в этот период ежегодно публикует Чехов в газетах и журналах. За годы учебы в университете А.П. Чехов (А. Чехонте) подготовил сборник рассказов «Сказки Мельпомены», а всего же на страницах «Стрекозы», «Осколков», «Будильника», «Зрителя», «Мирского толка» и других органов малой прессы им было напечатано столько обзоров, анекдотов, пародий, фельетонов, репортажей, очерков и рассказов, что только часть их смогла уместиться в первые два тома собрания сочинений писателя. Кстати, ряд его выступлений в печати навеян учебными программами. Так, в одном из писем Н.А. Лейкину он обещает написать для него «статистику» и объясняет почему: «...я зубрил недавно медицинскую статистику, которая дала мне идею», Однако все его литературные гонорары уходят, как он выражался, в «утробу» — на пропитание многочисленной семьи, а сам Антон Павлович не имеет даже возможности сменить ветхий серенький сюртук на новый костюм. Но ни в годы учебы, ни позже, никогда в жизни он не позволит себе переложить заботы о матери, отце и сестре на другие плечи, даже имея такое веское основание, как подорванное непосильным трудом и тяжелыми условиями жизни здоровье. «...Брось я сейчас семью на произвол судьбы, я старался бы найти себе извинение в характере матери, в кровохарканье и проч. Это естественно и извинительно. Такова уже натура человеческая...» — напишет он в марте 1886 г. брату Николаю в известном письме, в котором изложен чеховский кодекс порядочного и воспитанного человека. Медицинский факультет был в те годы наиболее трудным. Для его успешного окончания требовалась очень напряженная и серьезная работа. Однако для того, чтобы правильно оценить работоспособность Чехова этих лет, следует не забывать, что университетские занятия со всеми их лекциями, практическими и лабораторными занятиями, экзаменами, анатомичками и клиниками совмещались у него с активнейшей литературной деятельностью. «Не литературная работа» — это медицина, а угрызение совести он периодически будет испытывать то перед медициной, то перед литературой в зависимости от того, чему больше будет уделять времени и сил. Через несколько лет он признается писателю Д. В. Григоровичу: «Поговорка о двух зайцах никому другому не мешала так спать, как мне». Ко времени окончания университета им было написано такое количество очерков, рассказов и фельетонов, которое следует считать редкостным и для профессионального писателя, целиком отдающего себя творческой деятельности. Но ведь и это не все. Надо еще учесть, в какой обстановке приходилось Чехову выполнять свою непомерную работу. Упоминание об этой обстановке нет, нет, да и промелькнет в его письмах. Август 1883 года. Направляя редактору журнала очередную порцию новых произведений, Чехов в сопроводительном письме сетует: «Пишу при самых гнусных условиях. Передо мной моя не литературная работа, хлопающая немилосердно по совести, в соседней комнате кричит детеныш приехавшего погостить родича, в другой комнате отец читает матери вслух «Запечатленного ангела»... Кто-то завел шкатулку, и я слышу «Елену Прекрасную»... Постель моя занята приехавшим сродствеп ником, который то п дело подходит ко мне и заводит речь о медицине. «У дочки, должно быть, резь в животе — оттого и кричит»... Я имею несчастье быть медиком, и нет того индивидуя, который не считал бы нужным «потолковать» со мной о медицине. Кому надоело толковать про медицину, тот заводит речь про литературу. Обстановка бесподобная». А вот еще одно письмо, помеченное январем 1886 года. Письмо легкое, пересыпанное шутками, шуточными пожеланиями и остроумными предложениями. И тут же: «Надо спать. Над моей головой идет пляс. Играет оркестр. Свадьба. В бельэтаже живет кухмистер, отдающий помещение под свадьбы и поминки. В обед поминки, ночью свадьба... смерть и зачатие... Кто-то, стуча ногами, как лошадь, пробежал сейчас как раз над моей головой... Должно быть, шафер. Оркестр гремит...» И все это в условиях денной и нощной заботы о куске хлеба. Не для себя, нет. Сам он долгие годы ходил в затрепанном сюртучишке. В октябре 1885 года Чехов пишет: «Аллаху только известно, как трудно мне балансировать и как легко мне сорваться и потерять равновесие. Заработай я в будущем месяце 20-30-ю рублями меньше, и, мне кажется, баланс пойдет к черту, я запутаюсь...» И баланс летел к черту весьма часто. То заработки были не те, что ожидал, то они задерживались редакторами по неведомой причине. Осень 1885 года, надо уезжать с дачи, но нечем расплатиться — «Петербургская газета» не высылает причитающиеся Чехову деньги. Он пишет: «Дождь порет во все лопатки. Бррр!.. Чтобы уйти из-под этого серого облачного свода в тепло и цивилизацию Москвы, мне нужно гшштит 200 руб., а в кармане один талер — только... Весна, где ты?!» «Писанье, — признается Чехов брату в 1883 году, — кроме дерганья, ничего не дает мне. 100 рублей, которые я получаю в месяц, уходят в утробу и нет сил переменить свой серенький неприличный сюртук на что-либо менее ветхое». А вот письмо 1886 года, когда Чеховы перебрались на самую лучшую свою квартиру — в дом Корнеева на Садовой-Кудринской: «Работы от утра до ночи, а толку мало... Денег — кот наплакал... Не знаю, как у Зола и Щедрина, но у меня угарно и холодно... Денег, повторяю, меньше, чем стихотворного таланта. Получки начнутся только с 1-го октября, а пока хожу на паперть и прошу взаймы... Пишу много и долго, но мечусь, как угорелый: начинаю одно, не кончив другое... Докторскую вывеску не велю вывешивать до сих пор, а все-таки лечить приходится! Бррр... Боюсь тифа! Понемножку болею и мало-помалу обращаюсь в стрекозиные мощи. Если я умру раньше Вас, то шкаф благоволите выдать моим прямым наследникам, которые на его полки положат свои зубы». Конечно, тут что ни строчка, то шутка. Но... «Понемножку болею...» И это подлежит расшифровке. Первые явные признаки туберкулеза легких проявились у Антона Павловича все в том же благославенном для него 1884 году. «Вот уже три дня прошло, — пишет он 10 декабря, — как у меня ни к селу, ни к городу идет кровь горлом... Причина сидит, вероятно, в лопнувшем сосудике». Знал ли он, что с ним происходит? Верил ли сам в версию о лопнувшем сосудике? Вот новый приступ кровохарканья. Чехов пишет 6 апреля 1886 года: «Я болен. Кровохарканье и слаб... Не пишу... Если завтра не сяду писать, то простите: не пришлю рассказа к Пасхе... Надо бы на юг ехать, да денег нет... Боюсь подвергать себя зондировке коллег... Вдруг откроют что-нибудь вроде удлиненного выдыхания или притупления!.. Мне сдается, что у меня виноваты не так легкие, как горло... Лихорадки нет». Удивительный человеческий документ! Знал, конечно, знал!

Листая старые книги

Русские азбуки в картинках
Русские азбуки в картинках

Для просмотра и чтения книги нажмите на ее изображение, а затем на прямоугольник слева внизу. Также можно плавно перелистывать страницу, удерживая её левой кнопкой мышки.

Русские изящные издания
Русские изящные издания

Ваш прогноз

Ситуация на рынке антикварных книг?