Баннер

Сейчас на сайте

Сейчас 333 гостей онлайн

Ваше мнение

Самая дорогая книга России?
 

Мандельштам О. Два трамвая. Рис. Б. Эндер.

Ленинград, Государственное издательство (ГИЗ), хромолитография «Печатный Двор», 1925. 14 с. Тираж 10000 экз. Цена 50 к. В издательской цв. литографированной обложке. Одна из лучших советских детских книг. Чрезвычайная редкость!

 

 

 

 

 


ДВА ТРАМВАЯ

Клик и Трам

Жили в парке два трамвая:

Клик и Трам.

Выходили они вместе

По утрам.

Улица-красавица, всем трамваям мать,

Любит электричеством весело моргать.

Улица-красавица, всем трамваям мать,

Выслала метельщиков рельсы подметать.

От стука и звона у каждого стыка

На рельсах болела площадка у Клика.

Под вечер слипались его фонари:

Забыл он свой номер – не пятый, не третий...

Смеются над Кликом извозчик и дети:

– Вот сонный трамвай, посмотри!

– Скажи мне, кондуктор, скажи мне, вожатый,

Где брат мой двоюродный Трам?

Его я всегда узнаю по глазам,

По красной площадке и спинке горбатой.

Начиналась улица у пяти углов,

А кончалась улица у больших садов.

Вся она истоптана крепко лошадьми,

Вся она исхожена дочерна людьми.

Рельсы серебристые выслала вперед.

Клика долго не было: что он не идет?

Кто там смотрит фонарями в темноту?

Это Клик остановился на мосту,

И слезятся разноцветные огни:

– Эй, вожатый, я устал, домой гони!

А Трам швырк-шварк –

Рассыпает фейерверк;

А Трам не хочет в парк,

Громыхает громче всех.

На вокзальной башне светят

Круглолицые часы,

Ходят стрелки по тарелке,

Словно черные усы.

Здесь трамваи словно гуси

Поворачиваются.

Трам с товарищами вместе

Околачивается.

– Вот летит автомобиль-грузовик –

Мне не страшно. Я трамвай. Я привык.

Но скажите, где мой брат, где мой Клик?

– Мы не знаем ничего,

Не видали мы его.

– Я спрошу у лошадей, лошадей,

Проходил ли здесь трамвай-ротозей,

Сразу видно – молодой, всех глупей.

– Мы не знаем ничего,

Не видали мы его.

– Ты скажи, семиэтажный

Каменный глазастый дом,

Всеми окнами ты видишь

На три улицы кругом,

Не слыхал ли ты о Клике,

О трамвае молодом?

Дом ответил очень зло:

– Много здесь таких прошло.

– Вы, друзья-автомобили,

Очень вежливый народ

И всегда-всегда трамваи

Пропускаете вперед,

Расскажите мне о Клике,

О трамвае-горемыке,

О двоюродном моем

С бледно-розовым огнем.

– Видели, видели и не обидели.

Стоит на площади – и всех глупей:

Один глаз розовый, другой темней.

– Возьми мою руку, вожатый, возьми,

Поедем к нему поскорее;

С чужими он там говорит лошадьми,

Моложе он всех и глупее.

Поедем к нему и найдем его там.

И Клика находит на площади Трам.

И сказал трамвай трамваю:

– По тебе я, Клик, скучаю,

Я услышать очень рад,

Как звонки твои звенят.

Где же розовый твой глаз? Он ослеп.

Я возьму тебя сейчас на прицеп:

Ты моложе – так ступай на прицеп!


1925.


"Авторы почти всех воспоминаний о Мандельштаме неизменно отмечают, что это был человек неистребимой веселости: шутки, остроты, эпиграммы от него можно было ожидать в любую минуту, вне всякой зависимости от тяготы внешних обстоятельств. Между шуточными и «серьезными» стихами он проводил четкую грань, но чем строже и аскетичней становилась его лирика, тем раскованней и своевольней писались шуточные стихи", – пишет П.М. Нерлер в комментариях к книге стихов Мандельштама. Шуточными были и детские стихи 1924 – 1925 годов. "Все детские стихи пришлись на один год – мы переехали тогда в Ленинград и развлекались кухней, квартиркой и хозяйством", – вспоминала Надежда Яковлевна Мандельштам. 1924 год для Осипа был заполнен прежде всего каторжной переводческой работой и писанием «Шума времени». Пафос этой вещи в корне отличен от пафоса манделыптамовских статей начала двадцатых годов. Вспоминая эпоху, предшествующую возникновению и расцвету русского модернизма, Мандельштам подчеркивал ее творческую бесплодность и «глубокий провинциализм». Девяностые годы XIX века он назвал здесь «тихой заводью», варьируя образ из своего стихотворения 1910 года:

Из омута злого и вязкого

Я вырос, тростинкой шурша,

И страстно, и томно, и ласково

Запретною жизнью дыша.


Не случайно попытки «склеивания» и «сращения» страниц истории, бережно предпринимаемые в прежних мандельштамовских статьях, сменились в «Шуме времени» намеренно «разорванными картинами». Может быть, именно поэтому Мандельштам год спустя будет признаваться Анне Ахматовой и Павлу Лукницкому, что он «стыдится содержания» «Шума времени». Заключительные страницы своей новой прозы Мандельштам дописывал летом 1924 года, в доме отдыха ЦЕКУБУ, в подмосковной Апрелевке. По-видимому, тогда же «Шуму времени» было дано его заглавие, восходящее не только к знаменитому — fuga temporis — «бег времени», много позже подхваченному Ахматовой, но и к следующему фрагменту романа Андрея Белого «Серебряный голубь»: «...Август плывет себе в шуме и шелесте времени: слышишь — времени шум?». В конце июля Мандельштамы переехали на жительство в Ленинград. Поселились они в самом центре города, на Большой Морской, сняв две комнаты в квартире актрисы-конферансье М. Марадулиной. Сохранилось подробное описание мандельштамовского скромного жилья, выполненное дотошным П. Лукницким:

«От круглого стола — в другую комнату. Вот она: узкая, маленькая, по длине — 2 окна. От двери направо в углу — печь. По правой стене — диван, на диване — одеяло, на одеяле — подушка. У печки висят, кажется, рубашка и подштанники. От дивана, по поперечной стенке — стол. На нем лампа с зеленым абажуром, и больше ничего. На противоположной стене — между окон — род шкафа с множеством ящичков. Кресло. Все. Все чисто и хорошо, смущают только подштанники».


В Ленинграде поэт получил дополнительный источник дохода: по предложению Самуила Маршака Мандельштам взялся писать детские стихи. Это было закономерно, поскольку с детьми Осип Эмильевич почти всегда легко находил общий язык. «Он ведь был странный: не мог дотронуться ни до кошки, ни до собаки, ни до рыбы... — в 1940 году рассказывала Анна Ахматова Лидии Чуковской... — А детей любил. И где бы он ни жил, всегда рассказывал о каком-нибудь соседском ребеночке». Некоторые из детских стихотворений Мандельштама учитывали опыт «лесенки» Владимира Маяковского:

— А водопровод

Где

воду берет ?


Другие — приспосабливали для нужд детской поэзии нарочито инфантильную манеру мандельштамовского учителя — Иннокентия Анненского:

— Эх, голуби-шары

На белой нитке,

Распродам я вас, шары,

Буду не в убытке!

Топорщатся, пыжатся шары наливные —

Лиловые, красные и голубые...

(Мандельштам «Шары»)

Покупайте, сударики, шарики!

Шарики детски,

Красны, лиловы,

Очень дешевы!

(Анненский «Шарики детские»)


В одном из ленинградских издательств с Мандельштамом встретился будущий прославленный драматург, а тогда — начинающий поэт для детей Евгений Шварц, в чьем дневнике находим беглый набросок к мандельштамовскому портрету: «Озабоченный, худенький, как цыпленок, все вздергивающий голову в ответ своим мыслям, внушающий уважение». В сентябре в Ленинград на короткое время приехал Пастернак, который несколько раз заходил к Мандельштамам в гости. В письме, отправленном Осипу Эмильевичу 19 сентября уже из Москвы, Борис Леонидович сетовал, что ему так и не довелось послушать мандельштамовскую прозу. Дружеским и чуть шутливым жестом завершается второе пастернаковское письмо — от 24 октября: «Обнимаю Вас. Сердечный привет Надежде Яковлевне. Жена, с соответствующими перемещеньями, присоединяется». Рождество Мандельштамы справляли с Бенедиктом Лившицем и его женой. «Мы с Надей валялись в спальне на супружеской кровати и болтали, — вспоминала Екатерина Лившиц, — дверь была открыта, и нам было видно и слышно, как веселились наши мужья». Новый, 1925 год они встретили вместе с Б. Бабиным и его женой — знакомыми мандельштамовской юности. В середине января 1925 года на Морской впервые появилась Ольга Александровна Ваксель (1903—1932). В 1925 году «бытовое» христианство Мандельштама выльется в пронзительное трехстишие-молитву:

Помоги, Господь, эту ночь прожить,

Я за жизнь боюсь — за твою рабу...

В Петербурге жить — словно спать в гробу.


В середине ноября 1925 года Мандельштам уехал к Надежде Яковлевне в Ялту. В Ленинград он вернулся в начале февраля 1926 года, задержавшись на один день в Москве (из письма к Н. Я. Мандельштам от 2 февраля: «...В Москве меня заговорил Пастернак, и я опоздал на поезд. Вещи мои уехали в 9 ч. 30 м., а я, послав телеграмму в Клин, напутствуемый братом Шурой, выехал следующим в 11 ч.»). Стихи по-прежнему не писались, и это выбивало поэта из колеи. «Больше всего на свете Мандельштам боялся собственной немоты, называя ее удушьем. Когда она настигала его, он метался в ужасе и придумывал какие-то нелепые причины для объяснения этого бедствия» («Листки из дневника» Анны Ахматовой). Мечущимся по Ленинграду в поисках заработка вспоминают Мандельштама мемуаристы. Тем не менее он пытался держаться бодро, как и полагалось взрослому мужчине — кормильцу семьи: «...Я, дета, весело шагаю в папиной еврейской шубе и Шуриной ушанке. Свою кепку в дороге потерял. Привык к зиме. В трамвае читаю горлинские, то есть врученные для перевода или рецензии Александром Николаевичем Горлиным французские книжки» (из письма к жене от 9—10 февраля 1926 года). «Ты не поверишь: ни следа от невроза. На 6-й этаж поднимаюсь не замечая — мурлыкая» (из письма к ней же от 18 февраля 1926 года). За 1926 год Мандельштам написал 18 внутренних рецензий на иностранные книги; его переводы были опубликованы в 10 сборниках прозы и стихов, изданных в Москве, Киеве, Ленинграде. В 1925-1926 г.г. вышли четыре мандельштамовские книжечки стихов для детей: «Примус», «2 трамвая», «Кухня» и «Шары». Жил Мандельштам у брата Евгения на 8-й линии Васильевского острова. В конце марта он уехал в Киев, где на короткое время воссоединился с Надеждой Яковлевной. В начале апреля поэт вернулся в Ленинград, но уже через полмесяца он отправился к Надежде Яковлевне в Ялту. «...За многие годы это был первый месяц, когда мы с Надей действительно отдохнули, позабыв все.  У меня сейчас короткая остановка: оазис, а дальше опять будет трудно», — прозорливо писал Мандельштам отцу. С июня по середину сентября 1926 года Осип Эмильевич и Надежда Яковлевна жили в Детском Селе, где они снимали меблированные комнаты. По соседству с ними поселился Бенедикт Лившиц с женой и сыном. «В эту осень в Царское Село потянулись петербуржцы и особенно писатели, — 15 октября 1926 года сообщал Р. В. Разумник Андрею Белому. — Сологуб уехал, но в его комнатах теперь живет Ахматова, в лицее живет (заходил возобновить знакомство) Мандельштам, по-прежнему считающий себя первым поэтом современности». «В комнатах абсолютно не было никакой мебели и зияли дыры прогнивших полов», — вспоминала жилище Мандельштамов Ахматова. В середине сентября Надежда Яковлевна уехала в Коктебель.

Эндер, Борис Владимирович (1893 — 1960) - русский и советский живописец, график, художник русского авангарда. Родился в семье агронома, происходящего из рода обрусевших немцев. Имел двух младших сестер — Ксению (1894–1955) и Марию (1897–1942), ставших впоследствии художницами. В 1905–1907 брал частные уроки рисования у И.Я. Билибина. В 1911 сблизился с М.В. Матюшиным и Е Г. Гуро, часто бывал в их квартире в доме на Песочной улице. В 1913–1915 учился на историческом факультете Петербургского университета. В 1915 призван на военную службу. В 1918, после демобилизации, поступил в Петроградские Государственные свободные художественные мастерские, занимался у К.С. Петрова-Водкина, затем у Матюшина. После завершения обучения в 1923 продолжил работать под началом Матюшина в Отделе органической культуры Инхука, вошел в созданную им группу «Зорвед». В 1920-е принимал активное участие в выставках «мастерской пространственного реализма».

Создавал беспредметные композиции, разработал особый вариант «биоморфной» абстракции, в которой при помощи пульсирующих цветовых пятен стремился воспроизвести природную ритмику. Обосновывал свои картины теоретически, связывая их с законами цветовосприятия и физиологией мозга. Познакомился с К.С. Малевичем, Н.М. Суетиным, Н.Н. Харджиевым, И.Г. Эренбургом, поддерживал с ними постоянную переписку. В 1927 переехал в Москву. В конце 1920-х в творчестве Эндера наметился отход от абстракции в сторону более традиционной манеры и фигуративной живописи, любимым стал жанр пейзажа. В 1930-х много работал в области монументального искусства. Принимал участие в оформлении павильона СССР на Международной выставке в Париже в 1937.

В 1938–1939 вместе с Е.Я. Астафьевой и своей сестрой М.В. Эндер оформил павильон «Ленинград» на ВСХВ в Москве. Во время Второй мировой войны эвакуирован на Кузбасс. Возвратился в Москву в 1944. Был одним из руководителей Строительной выставки, а также главным художником советского павильона на Промышленной выставке в Будапеште в 1949. Н. Харджиев оставил воспоминания о художнике (не опубликованы). Произведения Эндера находятся в коллекциях многих отечественных музеев, в том числе в Государственной Третьяковской галерее. Значительная часть творческого наследия художника и его архив хранятся в Государственном архиве литературы и искусства.



Листая старые книги

Русские азбуки в картинках
Русские азбуки в картинках

Для просмотра и чтения книги нажмите на ее изображение, а затем на прямоугольник слева внизу. Также можно плавно перелистывать страницу, удерживая её левой кнопкой мышки.

Русские изящные издания
Русские изящные издания

Ваш прогноз

Ситуация на рынке антикварных книг?